Семь ошибок психолога, который не видит дальше детства своего клиента.

Меня иногда удивляет одна особенность современного психологического образования. Мы довольно подробно изучаем детство клиента. Отношения с матерью, привязанность, ранние решения, травматические события, защиты, способы адаптации. Учимся распознавать повторяющиеся паттерны, исследовать перенос, анализировать сценарий.

А потом словно проводим невидимую черту за спинами родителей.

Как будто мать и отец появились на свет специально для того, чтобы однажды стать причиной психологических проблем нашего клиента. У них, конечно, тоже было детство. Были родители, потери, семейные правила, тайны, отношения, о которых не принято говорить. Но в терапевтическом кабинете всё это нередко остаётся за пределами исследования.

Мы подробно изучаем, что мать делала с ребёнком, и гораздо реже задаёмся вопросом, какую психологическую задачу она решала посредством этих отношений. И ещё реже — откуда эта задача вообще взялась.

В результате можно провести вполне добросовестную терапию, построить убедительную концептуализацию, получить эмоционально насыщенные инсайты и при этом не заметить существенную часть семейного контекста, в котором сформировались трудности клиента. Причём ошибки, возникающие из-за этого, далеко не всегда очевидны.

Мы принимаем семейную адаптацию за индивидуальную патологию.

Приходит женщина, которая не умеет отказывать, испытывает мучительную вину за собственные желания и постоянно оказывается ответственной за чужое благополучие. Мы исследуем её сценарий, драйвер «Радуй других», страх отвержения, трудности с границами. Всё правильно.

Но затем обнаруживается, что несколько поколений женщин в этой семье существовали по одному и тому же правилу: собственные потребности допустимы только после того, как удовлетворены потребности остальных. Причём когда-то такое поведение могло быть способом сохранить семью в чрезвычайно тяжёлых обстоятельствах. И тогда возникает другой вопрос.
А что именно мы называем патологией?

Индивидуальную неспособность клиентки отказывать? Или способ поддерживать принадлежность к семье, в которой самостоятельность женщины исторически воспринималась как угроза отношениям? Это не отменяет необходимости работать с её границами. Но существенно меняет понимание того, почему изменение оказывается таким трудным.

Мы конфронтируем защиту, не понимая, что именно она защищает.

Психолог видит сопротивление изменениям. Клиентка уже осознаёт разрушительность отношений, но не уходит. Понимает, что имеет право на собственную жизнь, но продолжает обслуживать потребности родителей. Соглашается с терапевтом, а затем вновь возвращается к прежнему поведению. Можно исследовать вторичную выгоду, пассивность, обесценивание,
психологические игры.

Но иногда изменение угрожает не только привычному способу жизни. Оно угрожает семейной принадлежности. Представьте человека, выросшего в семье, где несколько поколений сохраняли верность умершим, страдающим или отвергнутым родственникам через отказ от собственного благополучия.
В такой системе счастье может переживаться как предательство. И если терапевт настойчиво продвигает клиента к автономии, не исследуя значение семейной лояльности, он рискует столкнуться с сопротивлением, которое сам же и усиливает. Потому что для клиента это может быть не выбор между свободой и несвободой. А выбор между собственной жизнью и ощущением, что он остаётся частью своей семьи.

Мы принимаем рассказ клиента о семье за саму семейную историю.

• «Мать меня никогда не любила».
• «Отец был слабым».
• «Бабушка была жестокой».
• «В нашей семье все женщины несчастны».
  

Эти утверждения могут содержать важную субъективную правду. Но они ещё не являются исчерпывающим описанием семейной реальности. Иногда за образом холодной матери обнаруживается женщина, пережившая тяжёлую утрату.
За образом слабого отца — человек, чья история была исключена из семейного повествования.
За образом жестокой бабушки — сложная система отношений, в которой насилие, страх и зависимость переплетались десятилетиями. Разумеется, знание обстоятельств не оправдывает жестокости и не отменяет переживаний ребёнка. Но оно позволяет перестать рассматривать родителя исключительно как функцию в биографии клиента.

Это особенно важно для транзактного аналитика. Потому что родительские эго-состояния клиента формировались во взаимодействии с реальными людьми, которые сами были носителями сценарных убеждений, запретов и способов адаптации. И если мы исследуем только одно поколение, то рискуем принять конечное звено длинной цепочки за её начало.

Мы слишком быстро предлагаем клиенту отказаться от того, что составляет основу его идентичности.

Семейная лояльность не всегда выглядит как любовь к родственникам. Иногда она проявляется в невозможности зарабатывать больше отца, быть счастливее матери, создать более благополучный брак, чем у родителей, или позволить себе жизнь, которую предыдущие поколения считали недоступной. Человек может сознательно стремиться к успеху и одновременно переживать его как опасное отделение от своих. Мы называем это самосаботажем.
Но если ограничиться этим словом, можно пропустить внутренний конфликт между развитием и принадлежностью.
И тогда терапия превращается в бесконечное обучение человека действовать вопреки тревоге, хотя сама тревога связана с гораздо более глубоким вопросом: «Кем я стану для своих близких, если перестану жить так, как они?»

Мы пытаемся изменить сценарий, не исследуя семейные условия его возникновения.

В транзактном анализе нас интересуют ранние решения Ребёнка, родительские приказания, драйверы, сценарные убеждения и способы их изменения.

• Но представим, что ребёнок принимает решение «Не будь близким» не просто потому, что мать была эмоционально недоступной.
• Мать избегала близости в контексте собственной травматической истории, которая определяла её отношения с людьми.
• Ребёнок решает «Не будь важным», потому что в семье всё эмоциональное пространство было занято непрожитым горем.
• Или принимает на себя роль спасателя, поскольку становится единственным человеком, способным поддерживать эмоциональное равновесие родителя.

В таких случаях раннее решение нельзя полностью понять вне системы отношений, в которой оно оказалось необходимым. И если терапевт исследует только индивидуальное решение, не замечая его семейной функции, изменение может оказаться менее устойчивым. Не потому, что техника плохая. А потому, что концептуализация неполная.

Мы не замечаем, как сами становимся частью семейного сценария.

Вот это, пожалуй, наиболее неприятная тема. Клиент приходит с историей, в которой несколько поколений женщин страдали от властных матерей. Психолог сочувствует, поддерживает, помогает устанавливать границы. Постепенно возникает представление о том, что клиенту необходимо освободиться от материнского влияния. И незаметно терапевт оказывается в роли нового авторитетного Родителя, который лучше знает, как клиенту следует жить.
Только теперь вместо материнского «Ты должна» появляется терапевтическое «Тебе необходимо отделиться». Внешне содержание изменилось. А структура отношений осталась прежней. Человек снова пытается соответствовать ожиданиям значимой фигуры, чтобы получить одобрение. Это один из рисков, которые особенно важно обсуждать на супервизии: терапевт может неосознанно воспроизводить семейную динамику именно тогда, когда убеждён, что помогает клиенту от неё освободиться. И наконец, есть ещё одна ошибка. На противоположном полюсе.

Мы начинаем видеть трансгенерационную травму везде, где обнаруживаем семейное сходство.

Вот это уже опасность для тех, кто познакомился с темой, но не освоил методологию исследования. 
У бабушки был несчастливый брак. У матери тоже. У дочери сложности в отношениях
––> Значит, родовой сценарий.
У прадеда была тяжёлая утрата. У правнучки тревожное расстройство
––> Значит, передалась травма.
В семье когда-то скрывали насилие. У потомка появились необъяснимые телесные симптомы
––> Значит, тело хранит семейную тайну. НЕТ

Сходство ещё не устанавливает причинную связь. Симптом не является доказательством неизвестного события. А эмоциональная реакция клиента на красивую интерпретацию не подтверждает её истинность. Более того, психолог, убеждённый в собственной способности обнаруживать скрытые семейные травмы, может начать внушать клиенту объяснения, для которых нет достаточных оснований. И тогда вместо исследования мы получаем производство новых семейных мифов.

Поэтому для меня профессиональная работа с трансгенерационными процессами — это не умение обнаружить как можно больше травм в геносоциограмме. Это способность различать факты, семейные рассказы, индивидуальные воспоминания, психологические гипотезы и собственные фантазии терапевта. Способность понимать, каким образом семейная история может влиять на формирование сценария, не объявляя это влияние неизбежным.

И, конечно, способность видеть человека не только как носителя наследованных конфликтов, но и как субъекта собственной жизни. Я не считаю, что каждый клиент нуждается в исследовании нескольких поколений своей семьи. Но я считаю серьёзным профессиональным ограничением ситуацию, когда психолог вообще не умеет поставить трансгенерационную гипотезу, проверить её и понять, имеет ли она отношение к текущему терапевтическому процессу.

Можно не работать с трансгенерационными процессами в каждом случае. Но важно уметь распознавать случаи, когда без этого измерения наша работа становится односторонней.

В этом году я вновь провожу в Международном институте МИР-ТА курс по трансгенерационным процессам.